Как «The Bride!» ломает Голливуд
Следите за новостями по этой теме!
Подписаться на «Киноманы / Новости: сериалы, фильмы, премьеры»
Фильм «The Bride!» Магги Джилленхол начинается в странном, почти потустороннем пространстве, где появляется призрак Мэри Шелли — словно освещённый собственным озорством и нерассказанной версией «Франкенштейна». Джилленхол честно признаётся: сама мысль о том, что Шелли что‑то не успела сказать, — её личная фантазия. И «The Bride!» не просто даёт писательнице новый голос в современном контексте, но и разбирает на винтики почти все голливудские фантазии, чтобы добраться до живой, неприятно честной эмоциональной правды.
Картина напичкана игривыми отсылками к эпохе классического Голливуда — от Ginger Rogers до Myrna Loy — и переносит Франкенштейна (Christian Bale) и Невесту (Jessie Buckley) прямо в хореографические миры 1930‑х, полные роскошных музыкальных номеров, воздушных ракурсов в стиле Busby Berkeley и танцевального шоумена Ronnie Reed, которого играет Jake Gyllenhaal. По словам режиссёра, выбор эпохи связан с главным мотивом — желанием показать, как кино становится для Франка единственной эмоциональной связью с миром. Он чувствует связь с кинозвездой, которая даже не знает о его существовании. Для этого действие нужно было поместить в эпоху, где кино — главное окно в мечты.
1930‑е годы, объясняет Джилленхол, были временем ярчайших музыкальных фильмов: обаятельных, блестящих — но абсолютно искусственных. А её фильм делает противоположное: ломает блестящую иллюзию, чтобы показать полного, противоречивого, «чудовищного» человека, которого возможно любить только целиком.
Чтобы разбить эту иллюзию, Джилленхол буквально встраивает героев «The Bride!» в кадры настоящих фильмов 1930‑х, комбинируя их с собственными сценами, где монтаж и хореография нарушают привычную «четвёртую стену». Визуальный стиль фильма задуман как смесь нуарного призрака Мэри Шелли и вымышленной метамира: «Это 30‑е через призму Нью‑Йорка 1981 года», — говорит режиссёр. Слишком «30‑е» — фальшь, слишком «80‑е» — тоже, слишком современность — мимо. Итог — фантазийный гибрид, существующий только внутри фильма.
Герои выглядят как персонажи яркого графического романа, но Джилленхол подчёркивает важность реальности: если Невеста носит одно и то же оранжевое платье, оно должно не просто сиять — на нём должны быть пятна пота, затяжки, кровь, рваные швы. Иконичность и подлинность обязаны жить рядом.
Режиссёр говорит, что не желает загонять ни Невесту, ни сам фильм в жанровые рамки. Эти рамки устарели и часто убивают истории: «Мы живём в постжанровое время. Почему бы не использовать всё, что работает?»
«The Bride!» уже вышел в прокат, предлагая зрителям свой фантастический мир, в котором голливудские мечты трещат по швам, открывая живых, пугающих и притягательных героев.
PEREC.RU
Магги Джилленхол снова решила потревожить великие американские мифы — на этот раз через призрак Мэри Шелли. Студийные продюсеры наверняка вздохнули: ещё один режиссёр, который не признаёт жанры и не уважает аккуратные маркетинговые категории. Но Джилленхол идёт дальше — она не просто рушит жанр, она делает это с улыбкой человека, который давно понял, что правила писали люди, совершенно не похожие на неё.
Начало с Мэри Шелли — жест почти театральный. Призрак, который якобы недоговорил свою историю, идеально подходит для эпохи, где каждый режиссёр мечтает переписать классику под себя. Впрочем, здесь это работает — слишком долго нам продавали «Франкенштейна» как удобный миф о чудовище, которое само виновато. Джилленхол предлагает другой взгляд: монстр тоже человек, просто ему выдали очень плохие социальные навыки.
Перенос действия в 1930‑е — попытка объяснить зависимость героя от кино. Голливуд тех лет умел производить мечту так, как сейчас производят бытовую химию. Без упаковки, без сияния — ничего не работает. Франк, конечно, верит в сияние. И в то, что кинозвезда его поймёт. Классическая схема односторонней любви, только здесь она превращена в сюжетный двигатель.
Визуальный микс 30‑х, 80‑х и какой‑то готически‑комиксной эстетики — это почти вызов. Любой продюсер сказал бы, что зритель такое не выдержит. Но зритель давно выдерживает хуже. Гладкие жанры надоели, они не спасают от пустоты. Джилленхол делает пространство, где всё намеренно неправильно, но честно.
И, разумеется, одежда. Условная «иконичность», которую Голливуд обожает, здесь пачкается потом, рвётся, течёт кровью. Неудивительно: если хочешь рассказать про настоящего человека, придётся испортить платье. Чистые образы — это всё из другой эпохи.
В финале становится очевидно, что Джилленхол не интересуют жанры. Она берёт их как инструменты — и складывает в кучу. Можно назвать это «постжанровым временем», можно — протестом. Но главное, что фильм не прячется в коробку. Коробки давно пусты — режиссёр просто открывает их и показывает, что внутри только пыль.
