«Master bedroom» не ранит: наука против языковой паники

Фраза «master bedroom» — традиционное обозначение главной спальни в доме — не оказалась психологически вредной, хотя некоторые университетские, корпоративные и общественные руководства предлагают заменять её на «primary bedroom». К такому выводу пришли американские психологи Michael A. Eskenazi, Scott W. Semenyna и Christopher J. Ferguson. Результаты опубликованы в Journal of Open Inquiry in the Behavioral Sciences.

Так называемые руководства по «вредному языку» составляют списки обычных слов и рекомендуют более нейтральные варианты. Например, «blind review» предлагают заменить на «anonymous review», а «pipeline» — на «pathway». Сторонники таких ограничений считают, что слова с исторически расистскими, сексистскими или иерархическими ассоциациями могут причинять вред уязвимым группам. Критики отвечают: плохая история слова ещё не доказывает, что оно причиняет ущерб в современном разговоре.

Исследователи провели два эксперимента. В первом участвовали 616 взрослых жителей США. Они оценивали 175 пар выражений: спорное слово из языковых рекомендаций и предложенную замену. Участники читали выражения в нейтральных предложениях и оценивали знакомость, приемлемость и тревожность.

Альтернативные варианты получили немного более высокие оценки приемлемости. Однако почти все «проблемные» слова сами по себе участники сочли вполне приемлемыми. Негативную реакцию вызвало лишь небольшое число выражений — главным образом настоящие оскорбления и расистские обозначения.

Во втором эксперименте 334 других участника прочитали один из двух вариантов короткого рассказа. В первом были 25 случайно выбранных слов из подобных руководств, включая «pipeline» и «tone-deaf». Во втором их заменили вариантами «pathway» и «unenlightened». После чтения измеряли понимание текста, тревожность, положительные и отрицательные эмоции, ощущение социальной включённости и личностные особенности.

Разницы в психологическом состоянии групп не обнаружили. «Вредный» вариант не повышал тревожность, не снижал чувство принадлежности и не уменьшал положительные эмоции. Более того, его читатели немного лучше справились с проверкой понимания текста. Участники из маргинализированных групп — расовые меньшинства, LGBTQ-люди и люди с инвалидностью — также не продемонстрировали особой негативной реакции.

Небольшое увеличение отрицательных эмоций заметили только у людей с высокими показателями морального элитизма и потребности в признании. Эти черты связаны с устойчивым ощущением себя жертвой социальных ситуаций. Для остальных участников измеримого вреда не нашли.

Eskenazi подчёркивает: вред слова — это проверяемый эмпирический вопрос, а не автоматическое следствие его происхождения. Значение выражений меняется. Слово, которое десятилетия назад могло использоваться унизительно, со временем способно утратить прежний смысл и войти в обычную речь.

Авторы не утверждают, что оскорбления и расистские эпитеты безобидны. Исследование касалось неоднозначных выражений, которые часто фигурируют в академических и корпоративных списках, а не намеренных унижений. Кроме того, участники столкнулись со словами лишь один раз и читали вымышленный рассказ. Поэтому эксперимент не показывает, что происходит при постоянных языковых конфликтах в школах или на работе.

Sam Pratt, аспирант UCLA, не участвовавший в исследовании, отметил: люди, похоже, не замечают тонких различий между такими формулировками. Но более строгая проверка должна изучать реальные сообщества, где языковые ограничения действуют постоянно. Авторы также напоминают: понимание истории дискриминации важно, однако запрет слов без доказанного современного вреда может оказаться не защитой, а очередной попыткой лечить общество от симптомов, которых никто не измерил.