Плач младенцев Восточной Азии – не показатель неуверенной привязанности?

Недавно опубликованное исследование в International Journal of Behavioral Development бросило вызов привычным взглядам на поведение младенцев из Восточной Азии во всемирно известном психологическом эксперименте под названием «Процедура незнакомой ситуации». Напомним, этот тест, придуманный американским психологом Мэри Эйнсворт ещё в 1970-х, помогает выяснить, насколько прочно ребёнок привязан к своему основному взрослому – проще говоря, как он переживает разлуку и встречу с мамой или папой.

В классическом варианте малыша заводят в незнакомую комнату с игрушками: сначала с привычным взрослым (обычно мамой), потом заходит чужой человек, затем мама уходит, а малыш остается либо с чужим, либо совсем один, после чего мама возвращается. Психологи внимательно отмечают, сколько и как ребенок плачет при расставании и после воссоединения.

По разным эмоциональным реакциям ученые делят младенцев на несколько типов: так называемая «надёжная привязанность» — если ребёнок сначала расстроился, а встретив маму, быстро успокоился. Есть и другой полюс — «избегающая» или «амбивалентная» (по-русски – двойственная) привязанность: малыш или почти не переживает уход взрослого, или устраивает истерику, а потом долго не может прийти в себя, даже увидев маму.

Однако в последние десятилетия детей из Кореи и Японии стабильно относили к группе страдальцев: они при разлуке плачут особенно громко, а значит, считались менее «привязанными» и более тревожными, чем сверстники из США или Чехии. Авторы текущего исследования предположили: а что если дело не в психологических проблемах, а в уникальных традициях воспитания? В Японии и Южной Корее малышей практически не оставляют одних, поэтому эпизод разлуки в лаборатории — для них редкий и леденящий душу стресс, в то время как для американских детей этот опыт куда привычнее.

Чтобы проверить гипотезу, ученые сопоставили поведение почти 400 малышей из Японии, Кореи, США и Чехии, пользуясь как свежими результатами, так и архивными исследованиями. Результаты подтверждают: маленькие японцы и корейцы действительно плакали куда интенсивнее при вынужденном одиночестве и появлении чужого взрослого. Но, когда мама возвращалась, уровень плача у всех снижался примерно до одинакового фона. Исключение – одна японская группа, где дети орали на воссоединении чуть дольше.

Важно, что разница в «реакции на разлуку» между странами не всегда однозначна: внутри японских групп тоже были расхождения, а у чехов и американцев использовали довольно старые данные (у американцев вообще 1978 года). Разумеется, идей о вечных национальных характерах на основании одной лабораторной истерики делать не стоит.

Главный вывод: интенсивный плач малышей из Восточной Азии при разлуке с матерью — скорее свидетельство бытовых и культурных привычек, а не неуверенности в себе или тревожности. Психологи призывают пересмотреть подходы и не считать всех не американских «плачущих» младенцев проблемными.