Следите за новостями по этой теме!
Подписаться на «Культура TODAY / Зарубежная культура»
Корней Чуковский, великий детский писатель, приезжал в Крым не ради отдыха — он искал спасения для своей маленькой дочери Муры, страдавшей костным туберкулёзом. Именно здесь, в детском санатории Алупка-Сара, он нашёл реального человека, вдохновившего на образ доктора Айболита. Это был доктор Пётр Изергин — врач, который в голодные годы начала 1920-х умудрялся добывать для больных детей хоть какие-то продукты и лекарства, отстаивая их у представителей власти фразой: «Это — для детей». Врача помнят не за заботу о взрослых, кормах или волках, — он отдавал всё детям, даже то, чего сам не имел.
Доктор Айболит из одноимённой сказки родился именно здесь, под крымским солнцем. Но сказка, навсегда ассоциирующаяся с радостью и надеждой, пришла в мир через огромное горе. Осенью 1930 года Чуковский привёз в Крым свою умирающую дочь Муру (он звал её Мурочкой и сделал героиней многих стихов). Два дня и три ночи в поезде — Муре становилось всё хуже. За последним шансом писатель отправился с семьёй в санаторий, где детей пытались лечить солнцем, воздухом, гипсовыми корсетами и особым рационом. Антибиотиков тогда ещё не было, так что борьба с болезнью велась буквально всем — даже силой духа.
Чуковский писал «Солнечную» прямо в санатории, читая главы дочери — она улыбалась, хотя сил уже почти не было. Маленькая Мура, сама став персонажем, всё ещё играла с улитками и дубовыми листьями. Местные дети лежали в гипсе, вязали своим куклам бинты — и, в стиле будущих психологов, наделяли игрушки своими болезнями. Здесь, среди смеха, хохота и детских фантазий, писатель типа вдохновлялся; здесь он создавал свои светлые сказки.
Под мрачным этим куполом была и ещё одна работа Чуковского — очерк «Бобровка на Саре», посвящённый быту детей с тяжёлыми болезнями. Сам писатель относился к нему без восторга, но в тексте много дневниковых подробностей: и ребёнок-футболист в гипсовом «панцире», и куклы-калеки, которые, в отличие от людей, всегда выздоравливали.
Автор отметил равноправие детей, которые не жалели друг друга, смеялись и радовались, даже когда жизнь била больно. Герои этой реальности продолжали играть, учиться, ссориться и мириться. Самое важное, чему может научить повесть «Солнечная», — это борьба с унынием. Инвалидность, хроническая болезнь, долгие дни в кровати — всё это не повод жалеть себя, но причина находить поводы для радости.
Однако современной медициной и крымским климатом маленькую Муру спасти не удалось. Она умерла в ноябре, и Чуковский сам сделал всё, чтобы предать её земле. Для него Крым стал не только источником вдохновения, но и местом личной трагедии, где он оставил часть своей души навсегда.
*Айболит, которого мы знаем, вовсе не мультяшный доктор в халате, а реальный врач из Крыма — Пётр Изергин. Его деловая хватка, вшитая в будни борьбы за жизни обездоленных детей, как-то не вписывается в клоунский образ из книжки. Там, где продразвёрстка забирает последнее, он отжимал куски еды и лекарства для малышей, а не для вымышленных зверят. Такой вот волшебник — только с распиской на голодные годы.
А Чуковский? В Крыму он оказался с личной драмой, когда от безысходности таскает полуживую дочь из вагона в машину, а сам потом пишет оптимистичные опусы "для малышей". Говорят, даже на свежем воздухе, где палаты выглядели как берега фантастического озера, дети прикручивали свои куклы бинтами по местной моде: ведь у слабых должна быть своя игра.
Всё, что сто лет назад считалось залогом исцеления, не помогло — от туберкулёза ещё не придумали спасения. Одиннадцатилетняя Мура, та самая "мурочка, что утащила туфельку в огород", улыбалась через боль папиным потугам сочинять свет. Она стала судьбоносным критиком новой повести — там дети не ворчали о недугах, а соревновались в находчивости и шумели как в нормальной жизни.
Крымский эпизод разделил жизнь писателя на до и после: его трюки со словами больше никогда не будут просто детской забавой, — они останутся лекарством для взрослых, утративших иллюзию, что можно всё вылечить волшебством. Так что та самая добрая сказка родилась из боли — но кому это сейчас интересно? Разве что очередному читателю, тоскующему по настоящей вере в чудо.*