
Фильмы Эльдара Рязанова давно стали частью культурного кода: их цитируют, а героев воспринимают почти как старых знакомых. Но привычные картины могли выглядеть иначе. Из них исчезли целые сцены и сюжетные линии — из-за травм актеров, ограничений хронометража, решений самого режиссера и требований советской цензуры.
«Служебный роман»: четыре часа сорок минут
Первая черновая сборка фильма длилась 4 часа 40 минут. Рязанов понимал, что почти пятичасовой фильм зритель вряд ли выдержит, поэтому сокращал материал, готовя картину к показу в двух сериях. В числе потерь оказалась линия секретарши Верочки и ее мужа Севы: супруги должны были выяснять отношения прямо в коридорах учреждения.
Съемки этой линии пришлось прекратить после тяжелой травмы исполнителя роли Севы, Александра Фатюшина. На репетиции спектакля «Медея» бутафорское копье повредило ему глаз. В фильме остались только телефонные перепалки; мужа за кадром озвучил Олег Басилашвили.
Из картины также убрали производственную гимнастику, которую режиссер счел лишней, и погоню «воскресшего» Бубликова за перепуганной Шурочкой. А вот эпизод с Самохваловым за рулем «Волги» сохранили, хотя во время съемок Басилашвили, не имевший водительского опыта, перепутал педали и врезался в киоск «Союзпечати». Удачные дубли все-таки вошли в фильм.
«Ирония судьбы»: минус полчаса
После телевизионной премьеры 1 января 1976 года чиновники решили выпустить фильм в широкий прокат. Для стандартного киносеанса его потребовали сократить примерно на полчаса. Из прокатной версии исчезли поездка Нади на такси, разговор Жени и Ипполита под елкой и эпизод с выброшенным билетом. Рязанов называл эту версию «изуродованной», но телевизионный оригинал сохранился.
Еще до премьеры редакторы потребовали убрать несколько слишком смелых реплик о советском дефиците и сократить сцены выпивки в бане. Руководство Гостелерадио опасалось, что картину обвинят в пропаганде алкоголизма.
«Карнавальная ночь»: начальству не до шуток
Дебютный фильм Рязанова «Карнавальная ночь» (1956) лишился первоначального сатирического финала. По замыслу режиссера, бюрократ Серафим Огурцов после праздника пробирался сквозь ликующую молодежь, а герои с юмором его выпроваживали: время таких руководителей, как давала понять сцена, прошло. Цензоры сочли это недопустимой насмешкой над начальством, и концовку пересняли.
При монтаже также убрали несколько эстрадных и танцевальных номеров с участием юной Людмилы Гурченко, чтобы уложиться в полтора часа.
«Берегись автомобиля»: генерал, ставший подполковником
В сценарии комедии тесть Семицветова, которого сыграл Анатолий Папанов, был отставным генералом. Редакторы Госкино решили, что такой образ дискредитирует высший командный состав армии, и понизили героя до подполковника в отставке. Впрочем, грозный вид и командный голос Папанова все равно придавали ему почти маршальский размах.
Смягчили и сцену суда. В финальных речах, в том числе в выступлении защитника и самого Деточкина, должен был прозвучать философский вопрос: как в социалистическом обществе могли появиться «честные воры»? Резкие формулировки редакторы убрали.
«Зигзаг удачи»: без любовного подвига
По сценарию, написанному Рязановым вместе с Эмилем Брагинским, фотограф Орешников (Евгений Леонов), признавшись в любви к замужней коллеге Лидии Сергеевне (Ирина Скобцева), должен был увлечь ее на диван. На съемках стало ясно, что Леонов убедительнее играет трогательного недотепу, чем страстного героя-любовника. Да и цензура могла не пропустить сцену. Рязанов ограничился целомудренным поцелуем, поэтому дорогая шуба, купленная Орешниковым для возлюбленной на часть выигрыша, осталась эффектным жестом влюбленного.
«Гараж»: спор о финале и неудобные слова
Во время работы над «Гаражом» в 1979 году Рязанов поссорился с постоянным соавтором Эмилем Брагинским. Тот настаивал, чтобы фильм закончился сразу после жеребьевки пайщиков. Режиссер решил, что зрителям нужна развязка, переписал финал и оставил последний счастливый билет проснувшемуся герою Андрея Мягкова. Брагинский был обижен.
Под угрозой оказался и монолог профессора Смирновского о докторах наук, которых отправляют перебирать картошку на овощебазах. Сцену с визитками в пакетах удалось отстоять, но самые острые выражения вырезали. Чиновники также требовали убрать реплику героя Георгия Буркова о том, что он продал родину за «Жигули». Рязанов убедил их, что речь идет о продаже деревенского дома — малой родины. Фразу сохранили, но часть реплик и крупный план актера при монтаже все же убрали.
«Жестокий романс»: Гурченко и забытые костюмы
Рязанов хотел добавить в экранизацию «Бесприданницы» линию из другой пьесы Александра Островского — «Без вины виноватые». Людмилу Гурченко утвердили на роль знаменитой актрисы Кручининой, в которую влюблен купец Кнуров, и для нее сшили роскошные исторические костюмы. Эту линию полностью сняли, но при монтаже решили, что она отвлекает от трагедии Ларисы Огудаловой. По студийной легенде, костюмы Гурченко спустя годы случайно обнаружили в пожарных ящиках «Мосфильма».
«О бедном гусаре замолвите слово»: правки на каждой странице
Самая тяжелая борьба с чиновниками развернулась вокруг этой трагикомедии: руководство Гостелерадио требовало менять едва ли не каждую страницу. Запретили цитату из Лермонтова «Прощай, немытая Россия», убрали кадры с церковью, а сцену расстрела существенно переделали.
После угрозы закрыть проект изменили и должность антагониста Олега Басилашвили. Изначально его герой служил в Третьем отделении — учреждении политического сыска в Российской империи. В итоге он стал действительным статским советником, столичным чиновником по особым поручениям и ретивым ревизором. Из фильма также вырезали сцену кутежа гусар с женщинами легкого поведения. Сам Рязанов в мемуарах не жалел об этом эпизоде и называл его «пошлейшим».
У советского кино был свой второй режиссер — человек с красным карандашом, который редко попадал в титры, но регулярно решал, сколько длится пьянство, кто имеет право быть генералом и насколько громко молодежи позволено смеяться над начальством. Его работа обычно называлась «сокращением», будто речь шла о лишней минуте, а не о хирургии над чужим замыслом.
Рязанову приходилось торговаться за каждую интонацию. Иногда аргументом становилась длина сеанса, иногда — репутация армии, иногда — тревога, что зритель заметит дефицит, церковь или слишком веселую компанию в бане. Бюрократия, конечно, не запрещала искусство целиком: она лишь заботливо объясняла ему, где именно следует стать потише.
Любопытно, что часть потерь была не результатом идеологической битвы. Травма Фатюшина оборвала линию персонажа, Леонов оказался убедительнее в роли обаятельного неудачника, чем соблазнителя, а сам режиссер отказывался от того, что считал лишним или пошлым. Не всякая вырезанная сцена — тайный шедевр, который заговорщики спрятали в архиве; иногда это просто неудачный эпизод, которому повезло не попасть на экран.
Но цензурные вмешательства особенно хорошо показывают устройство системы: она могла терпеть насмешку, пока та не задевала нужный кабинет. Реплика о продаже «родины» пережила проверку после удобного объяснения про деревенский дом — тонкая административная магия, при которой смысл остается, но получает справку о благонадежности.
Сегодня эти фильмы смотрят как цельные произведения, хотя за их гладкостью — споры, компромиссы и потерянные сцены. Получается почти идеальная метафора эпохи: зрителю показывают праздник, а за кулисами комиссия проверяет, не слишком ли громко смеются гости. И все же кино пережило своих контролеров — возможно, потому, что хорошую шутку трудно вырезать окончательно: она просто пережидает монтаж.