Принц Чарминг с ножом
Следите за новостями по этой теме!
Подписаться на «Киноманы / Новости: сериалы, фильмы, премьеры»
Австралийский хоррор The Only One превращает знакомую сказку о навязчивой любви в слэшер — историю с убийцей в костюме Принца Чарминга и женщиной, которой наконец не предлагают отвечать за чужую одержимость.
Фильм режиссёра Майкла Шварца начинается в Лос-Анджелесе. Зои (Мел Джарнсон) работает бариста, пока мечты о славе остаются мечтами. Она возвращается в родной маленький город, который когда-то покинула с большими надеждами и чередой разбитых сердец. Вместе с лучшей подругой — местной готкой, роль которой исполняет Сафира Моран, — Зои обнаруживает, что кто-то убивает её бывших парней одного за другим. Убийца носит нарочито сказочный костюм Принца Чарминга. В жизнь Зои снова входят и другие мужчины из её прошлого: одни могут оказаться полезны, другие — опасны.
После показа автор материала, австралийский кинокритик Александра Хеллер-Николас, обсуждала фильм с сыном-подростком. Тот задал прямой вопрос: почему странное поведение мужчин становится проблемой женщины и почему именно она должна помогать им разобраться в себе? Для критика, много писавшей о хорроре, в том числе о кино мести и женщинах в фильмах ужасов, это оказалось не лекцией, которую нужно читать ребёнку, а наблюдением, до которого он сам дошёл.
В фильме есть персонажи, которые стыдят Зои за её сексуальную жизнь. Особенно неприятен местный полицейский, которого играет Бен О’Тул. Но картина ясно показывает: шейминг — попытка пристыдить женщину за её поведение — характеризует самого полицейского, а не Зои. Фильм встаёт на сторону героини и не перекладывает на неё ответственность за навязчивость мужчин.
Хеллер-Николас сопоставляет The Only One с хоррором Obsession Керри Баркера: обе картины затрагивают гендер, личную свободу и вопрос, почему некоторые мужчины не принимают отсутствие взаимности. The Only One был снят ещё до выхода Obsession, поэтому речь не о подражании, а о неожиданно похожем разговоре с другой точки зрения — женщины, за которой охотятся.
У фильма есть и более давние предшественники. Среди романтических хорроров критик называет My Bloody Valentine (1981), а также картины Spring (2014) Джастина Бенсона и Аарона Мурхеда и After Midnight (2019) Джереми Гарднера и Кристиана Стеллы. Австралийский хоррор, по её оценке, особенно силён в этом жанре: в качестве примеров она приводит Together (2025) Майкла Шэнкса с Дэйвом Франко и Элисон Бри и культовый фильм Шона Бирна The Loved Ones (2009).
Ещё один важный ориентир — слэшеры конца 1990-х и начала 2000-х. Хеллер-Николас выделяет австралийские фильмы Cherry Falls (1999) Джеффри Райта и Urban Legend (1998) Джейми Блэнкса, а главным родственником The Only One считает Valentine (2001) того же Блэнкса, известного также по сериалу Buffy the Vampire Slayer. В обеих картинах романтическая символика превращается в зловещую игру: убийцы носят маски Купидона и Принца Чарминга, словно их изготовили в одной мастерской.
При этом финал Valentine оставляет зрителя без обещанного аккуратного «долго и счастливо». После смерти Блэнкса в марте этого года, в возрасте 54 лет, новый фильм Шварца воспринимается как невольное посвящение одному из заметных австралийских режиссёров хоррора. Сам The Only One сочетает стилистику слэшеров начала 2000-х с более современным разговором о границах и навязчивости.
The Only One впервые показали на фестивале MONSTER Fest. Международная премьера фильма состоится в следующем месяце на фестивале SOHO Horror Film Festival в Великобритании, в 2026 году. Александра Хеллер-Николас — австралийский кинокритик, автор одиннадцати книг о культовом и эксплуатационном кино и хоррорах, в том числе 1000 Women in Horror. Книга была экранизирована в документальный фильм для Shudder; в исходном тексте указаны разные годы выхода документальной адаптации — 2025 и 2026. В 2024 году критик также участвовала в документальном фильме Chain Reactions о наследии «Техасской резни бензопилой», получившем награду Venice Classics за лучший документальный фильм о кино на Венецианском кинофестивале.
PEREC.RU
У хоррора есть удобная привычка: сначала он наряжает навязчивость в романтические декорации, а потом предлагает зрителю решить, не слишком ли женщина «сама виновата». В этой схеме даже маньяк иногда получает более бережное отношение, чем героиня, которая не ответила на сообщение.
The Only One интересен не тем, что снова достал маску и нож из шкафа начала нулевых. Он напоминает, что жанровые условности — не невинная упаковка: если фильм бездумно повторяет знакомый сюжет, он может незаметно обслужить старую мысль о женской ответственности за мужское поведение. Если же показывает эту мысль как мерзость, слэшер внезапно оказывается честнее некоторых разговоров за семейным столом.
В этом и заключается удачная перемена перспективы. Женщина здесь не загадка, которую надо разгадать, награда, которую следует заслужить, или бесплатная служба поддержки для чужой эмоциональной незрелости. Она человек, которому угрожают, — формулировка до смешного простая, но человечеству, судя по всему, полезно повторять её с интервалом в один фильм.
Сопоставление с Obsession особенно показательно: зритель узнаёт общий разговор о преследовании и отказе, но камера меняет точку опоры. Это не соревнование картин и не доказательство, что кино внезапно изобрело новую мораль; скорее, напоминание, что одна и та же ситуация выглядит иначе, когда перестаёшь смотреть глазами преследователя. Редкое достижение для жанра: дать героине право быть не объяснением, а центром истории.
Австралийская традиция романтического хоррора здесь работает не как музейная витрина с табличками «раньше тоже умели», а как набор знакомых образов, которым можно придать новый смысл. Маска Купидона и костюм Принца Чарминга соседствуют не случайно: культура годами продавала одержимость как доказательство большой любви, и теперь жанр с удовольствием выставляет счёт за эту метафору.
Память о Джейми Блэнксе добавляет фильму ещё один слой, но не превращает его автоматически в памятник. Невольное посвящение ценно именно тем, что продолжает разговор, а не просит зрителя умилиться наследию и разойтись. Хоррор, в отличие от индустрии ностальгии, может хотя бы показать, что под романтической упаковкой иногда лежит вполне практичный нож.
А дальше начинается привычная работа зрителя: отделить любовь к жанровым клише от согласия с их старым содержанием. Продюсерам выгодно продавать узнаваемую маску, фестивалям — новую вариацию знакомого слэшера, а аудитории — получить и удовольствие, и повод поспорить. Вопрос только в том, останется ли после финальных титров мысль о границах или её снова спишут на «ну это же просто кино» — универсальную отмычку для тех, кому неудобно задумываться.
