Почему стареющие режиссеры так горячо влюбились в ИИ

Нам нужны старые режиссёры. Вопрос только — зачем же так много из них заглядывают в объятия искусственного интеллекта? На прошлой неделе на IndieWire появились две новости, высветившие новый разлом между ветеранами и новичками в кино. С одной стороны, двадцатилетний Кейн Парсонс, который променял университетский кампус на создание ужастика «Backrooms», ныне вышедшего на больших экранах. С другой — 79-летний Пол Шредер, живая классика голливудского сценария («Таксист», «Бешеный бык»), вдруг с подростковым упоением рассказывает о потенциале ChatGPT на кинопанели AI on the Lot.

Тут пахнет не только Bluetooth-градусниками и ретро-ностальгией, но и желанием продлить творческую молодость чужими электронными мозгами. Шредер, вместо философии одиночества, политической гнили и духовного разложения (чем он славится), предлагает: «А зачем писать сценарий самому, если новый ChatGPT наклепает идею за пару секунд?». Он даже дал ИИ шуточное имя — Алекс Индиго, будто это не помощник, а новый соавтор.

В общем, времена — резиновая дублёнка: молодые режиссёры приходят не из киношкол и стажировок, а из интернета и социальных сетей. Возьми хоть историю блогера Markiplier, чей фильм по видеоигре «Iron Lung» грянул в прокате, хотя лет десять назад такую заявку создатели бы заплевали. Параллельно киноманы младших поколений бегут в ретроскрининги, видео-магазины и микрозалы — на фоне цифрового хаоса хочется настоящего прошлого.

Проблема одна: стареющие мэтры балансируют между сохранением собственного кинолегендария и соблазном вернуться в тренды за счёт алгоритмов. На одном плече — опыт и память о крутых поворотах XX века, на другом — страх пропасть из чатов на фоне тотального ускорения темпов и однодневных «мемов».

Некоторые, вроде Кэмерона и Аронофски, открыто экспериментируют с ИИ для удешевления процесса. Эдвардс называет это открытием уровня изобретения камеры, правда, честно добавляет: вкус — не про компьютер. Другие, как Спилберг, стоят на страже ручного творчества: пусть машины ищут локации, но не заменяют режиссёров. Гильермо дель Торо идёт дальше: «Скорее умру, чем дам ИИ место в своём кино!».

Всё это сводит с ума: ветераны, пережившие бесконечные витки культурных трендов, учат различать искренние новшества и пустышки, но сами вдруг пускаются в пляс с ИИ, будто не понимают, что “эффективность” грозит похоронить саму душу кино.

Есть и момент «чисто по-человечески»: пожилые творцы сталкиваются не только с модами, но и с болезнями и утратой сил — ИИ может быть здесь реальной палочкой-выручалочкой, облегчая работу. Но стоит ли ради этого отдавать художественные решения на откуп машине?

Наконец, есть чисто экономическая ловушка: капитализм не деликатен к возрасту, а киноиндустрия всегда включала режим отбора «на молодых». Отсюда и поиски рецепта бессмертия среди серверов.

Параллельно с этим ИИ пробирается почти во все сферы: чат-боты заменяют друзей, а отчаявшиеся пенсионеры становятся легкой добычей интернет-афер. Даже такие титаны, как Коппола, рискуют своими сбережениями ради личного визионерства: его «Megalopolis» — странным образом честный, беззащитный человеческий продукт, которого веерные алгоритмы подменить не могут.

Вот и приходится наблюдать, как любимые авторы на последнем рубеже решают: подыграть ли тренду, забыв про критическую дистанцию, или остаться на позиции мудрых хранителей традиции.

А молодым героям, вроде Парсонса, выходить на поляну, где вместо вечных ориентиров — уже другие коды, и где «человеческое» может стать самым редким спецэффектом. Может, поэтому слова Куросавы на 80-летии о том, что он все еще не понял суть кино, и звучат как завещание: опыт и новизна должны идти рука об руку, а не рвать кино на ошмётки.