Единственный палестинский режиссер в Каннах дебютировал без сценария — и с настоящей бедуинской семьёй

В этом году Каннский кинофестиваль отличился: всего один фильм в официальной программе снял режиссёр палестинского происхождения. Фильм называется «Вчера глаз не спал», и его снял Ракан Майаси — тот самый, чьют бабушка в 14 лет была выдана замуж по принуждению. Сюрприз: сценария у этого кино не было вообще. А играют в нём не актёры, а настоящая бедуинская семья со своими именами и судьбами.

Фильм открывается эпичным планом женщин за работой на фоне заснеженных Ливанских гор в долине Бекаа. Пока камера медленно подбирается ближе, где-то вдали монотонно гудит военный дрон. Для тех, кто не в курсе: Бекаа — это регион в восточном Ливане, где о мире давно все забыли. Израильские самолёты прилетают туда с бомбами, когда у них появляется настроение, и вся эта «повседневность» угадывается в деталях — вплоть до того, что звук дрона пришлось добавить в фильме уже потом, потому что в нужный момент реальный аппарат смолк.

История банальна, как сама жизнь. Один из сыновей семьи, Яссер, случайно сбивает насмерть представителя враждующего племени. В ответ семья вынуждена отдать двух дочерей — медсестру Джавахер и полевую работницу Рим — в заложницы главе враждующей общины. Им предстоит выдержать трёхдневное перемирие, за которое мужчины второй стороны будут решать: то ли женить дочерей на своих сыновьях, то ли убить одну или сразу обеих.

Майаси — представитель палестинской диаспоры, изгнанной после Накбы 1948 года. Родился в Германии, вырос в Иордании, живёт между Брюсселем и Бейрутом. Фильм — не просто дань памяти бабушке: он снят почти как документалка о настоящей семье Ал Мауля, которую режиссер случайно нашёл в ходе поисков локаций.

Играть предстояло самой семье, почти под своими же именами. Найти героев оказалось сложнее, чем снять без сценария: уговаривали долго, сдружились прочно. Ключевые роли были переписаны под настоящие характеры: Джавахер — экстраверт, Рим — тихая поэтесса. Всё на площадке строилось на жизни, а не на правилах школы кино — «никаких сложных постановок и мониторов, иначе напугаешь живых людей», — объясняет режиссёр.

Даже массовка на свадебной сцене — из беженцев из соседнего сирийского лагеря и ещё одного ливанского села. Вечер, прожектора, танец посреди бедуинской ночи: режиссёр хотел, чтобы финал был как электрический разряд среди тьмы — пусть на секунду захочется радоваться, а потом станет стыдно за забытое страдание.

Главная мысль проста, как хлеб: в конфликте всегда платит женщина, а судьба отдельного человека — лишь монета в долговой расплате большой семьи. Фильм не даёт финального решения — как и сама жизнь.