Следите за новостями по этой теме!
Подписаться на «Культура TODAY / Зарубежная культура»
Сергей Сергеевич Прокофьев родился 23 апреля 1891 года в Сонцовке Екатеринославской губернии. Его детство — это редкий случай, когда музыкальная атмосфера не навязывается, а просто существует как воздух. Мать упорно играла на рояле, предпочитая серьёзную музыку, отец воспринимал искусство как проявление человеческого духа. В такой среде юный Сергей в шесть лет написал свой первый марш для четырёх рук, а в девять — задумал оперу и создал «Великана». В январе 1900 года он впервые услышал «Фауста» и «Князя Игоря» и окончательно решил, что будет сочинять своё.
С 1904 года Прокофьев учился в Петербургской консерватории, где его наставниками стали Римский-Корсаков, Лядов, Есипова и Черепинин. В 1909 году он окончил консерваторию как композитор, а в 1914 — как пианист, получив Золотую медаль и премию имени Рубинштейна вместе с роялем фабрики «Шрёдер». В это время началось и соперничество со Стравинским. Выступления в Павловском вокзале принесли ему славу и скандалы: премьера Второго фортепианного концерта в 1913 году разделила публику на поклонников и ненавистников, а самого автора окрестили «фортепианным кубистом и футуристом».
Конец 1917 года стал переломным: Прокофьев решил покинуть Россию, считая, что за границей жизнь кипит, в отличие от «закисания» на родине. 7 мая 1918 года он уехал, через Японию добрался до США и осенью того же года в Нью-Йорке завершил «Сказки старой бабушки». Позже он перебрался в Париж, сотрудничал с Дягилевым, общался с французскими композиторами и переписывался с Мясковским, чтобы следить за своей репутацией в СССР.
Советские паспорта Прокофьев получил лишь в 1927 году, а окончательно вернулся в СССР вместе с семьёй в 1936-м. В годы Великой Отечественной войны он работал над «Золушкой», Пятой симфонией, сонатами для фортепиано, сонатой для флейты, а главным произведением стала опера «Война и мир».
В феврале 1948 года вышло постановление ЦК ВКП(б), обвинившее Прокофьева и других ведущих композиторов в «формализме». Комитет по делам искусств даже выпустил секретный приказ о запрете его сочинений. Но уже в марте 1949 года по указанию Сталина приказ отменили, а обвинения назвали «перегибами».
С 1949 года здоровье Прокофьева ухудшалось: он почти перестал покидать дачу, хотя продолжал работать. В этот период он создал ораторию «На страже мира», балет «Сказ о каменном цветке» и симфонию-концерт для виолончели. Последним произведением, которое он услышал на сцене, стала Седьмая симфония.
5 марта 1953 года Прокофьев работал до последнего. Его жизнь оборвал гипертонический криз — в тот же день умер Сталин. Из-за всеобщего траура смерть одного из величайших композиторов XX века прошла почти незамеченной, а семье пришлось пережить серьёзные трудности при организации похорон.
История жизни Прокофьева снова работает как зеркало отношения государства к своим талантам. Он рос в благополучной музыкальной среде — родители не давили, но и не мешали. Но уже в консерватории видно, как система любит создавать соперничество там, где можно было бы дать развиваться спокойно. Стравинский — не враг, но соперник, и публика радостно наблюдает за этим, будто за спортивным матчем.
Переезд за границу объясним — человек бежит от хаоса в страну, где есть порядок, пусть и свой. Но музыка делает его чужим везде: в Японии он не нужен, Америка принимает прохладно, Европа требует постоянных доказательств гениальности. Дягилев играет роль координатора — почти как режиссёр, который распределяет амплуа.
Возвращение в СССР выглядит как попытка найти дом, но слишком многое изменилось. Политика начинает регулировать то, что не способна понять. Постановление 1948 года — пример того, как власть борется не с врагами, а с теми, кто выходит за рамки её вкуса. И отмена приказа — не жест милосердия, а очередная игра в ручное управление.
Смерть Прокофьева — лучшая метафора его судьбы. Умереть в один день с Сталиным — это как если бы сама история решила забросить одного гения в тень другого. Причём неравного ему. Похороны проходят с трудом, потому что стране в тот момент не до музыки.
Так судьба художника снова подчиняется логике эпохи: живи, твори, но не рассчитывай, что тебя услышат вовремя.