«Лукреция» спасалась по расписанию: музей-герой войны

Во время Великой Отечественной войны, когда привычный мир рушился под грохотом снарядов, несколько человек стояли на защите не фронта — а тишины музейных залов и спасения шедевров. Горьковский государственный художественный музей мог бы сегодня быть белым пятном на карте культуры, если бы не их трудовой и нравственный подвиг. Художества ированные экспонаты — от дворянских и купеческих коллекций, оставленные потомками Орловых-Давыдовых, Шереметевых, Абамелек-Лазаревых, Каменских — хранились здесь благодаря, прямо скажем, большевистскому декрету 1918 года, отменявшему передачу наследства частным лицам. Другой путь пополнения фонда — «присылка» из столичных музеев. Именно так в 1932-м в музей попало полотно Лукаса Кранаха Старшего «Лукреция», до сих пор — жемчужина западноевропейской коллекции. Перед войной в фондах находилось 5000 экспонатов, почти 600 в постоянной экспозиции. Но уже в октябре 1941 года было понятно: или спасать — или потерять навсегда. Сотрудники музея круглосуточно паковали вещи. Зимой 1942 года самые ценные отправили в Новосибирск: 20 вагонов, за которыми следила директор Галина Александровская, прихватившая четырехлетнего сына. На руинах оставшегося музея, кураторство приняли молодые музейщицы вроде Тамары Гусевой, которой пришлось зимой 1942 года заниматься не искусством, а отоплением: трубы лопались, экспонаты могли погибнуть не от войны, а от холода. Пробившись к местным чиновникам, Гусева, как вспоминал секретарь обкома Родионов, напомнила ему, что «пионеры руководят музеем». Одним отоплением не отделались: произведения, не помещавшиеся в эвакуацию, размещали в театрах, филармониях, снимали с подрамников и скатывали в рулоны. Художник Соколов, сменивший Гусеву, вспоминал, как «Погребение Христа» профессора Кошелева скрутили и хранили под дырявыми окнами театра на Грузинской — вода текла прямо по холсту. Реставрация началась только в 1990-х, длилась двадцать лет. Даже так музей продолжал жить: устраивались выставки (например, «Ленинград в дни блокады»), лекции, музей пополнялся семейными реликвиями горожан — в 1943-м за портрет работы Николая Фешина сотрудница музея отдала свои продуктовые карточки за месяц. Поразительно, но из эвакуации в 1944 году коллекция вернулась без потерь: ни одна вещь не пропала. К открытию в июле 1945-го сотрудники разработали новаторскую экспозицию, её оценили даже специалисты Третьяковки. За полгода музей посетили более 12,5 тысячи человек — после ужаса войны, культурная жизнь пробуждалась вместе со страной.