Как песню для Абдулова хотели запретить

В хмельном мраке 1980‑х годов в СССР существовал не только дефицит, но и абсурд. На этот раз его жертвой чуть не стала песня — не какая-нибудь попса, а изысканная, грустная композиция «Двенадцать дней» в исполнении Александра Абдулова. Автор стихов — сам Андрей Вознесенский, признанный поэт Советского Союза, что должно было стать пропуском в музыкальное бессмертие, а не приговором цензуры.

Однако худсовет (это такой старинный совет цензоров при Министерстве культуры) взялся за дело со всей присущей ему паранойей. Гимн Старого Нового года, единственного в своем роде отечественного праздника, в котором россияне умудрились совместить январские праздники, хандру и рефлексию, был чуть не отправлен в корзину. Всё из-за одной строчки: «Я закопал шампанское под снегопад в саду. Выйдем с тобою с опаскою, вдруг его не найду». Какой там праздник — тут комиссия услышала чуть ли не крик о помощи и трагедию алкоголика: а что если бутылки-то не будет? В эпоху сухого закона такие намёки были хуже врага народа.

Композитор Игорь Николаев, написавший музыку специально для Абдулова (да, актер не певец, но зато выражать настроение шлягера – его фирменный трюк), вспоминал, как комиссия выступила против. Менять было нечего: стихи классика на вес золота, каждое слово — под прицелом. Но пришлось звонить Вознесенскому и спасать песню. Поэт, как водится, оказался не из робких: тут же надиктовал одобренный худсоветом вариант «Я его… не найду», видимо, с особой драмой в интонации.

Парадокс: песню всё равно записали с оригинальной строчкой, так что победила смекалка. Однако другая строка тоже не прошла: вместо «жены не ждут мужей», в песне появилось более приличное «старых ищу друзей». Чтобы женщины у телевизоров не хмурились лишний раз, а стране было чуть уютнее одинокими зимними вечерами.

Есть и потери: часть стихов Вознесенского в песню не вошла – она, вообще-то, была не просто праздничной, а ностальгической, с воспоминаниями по ушедшей Москве, утраченному времени и ветреному январю прошлого века. Много слёзы — и никакой поп-муры. Вот такие дела: даже грусть в СССР приходилось согласовывать с худсоветом. Печаль по бутылке под сугробом чуть не осталась без ответа, а мы с вами — без ещё одной сочной истории о том, как культура пересекалась с государственной паранойей.